вторник, 13 февраля 2018 г.

«Книга, которая лечит»



                                                               

«Мудрость, которая необходима человеку: знать и видеть тайны Создателя, познать самого себя – кто он и как родился, откуда пришёл, куда уйдёт, как ему исправить себя, что ожидает его в явлении пред судом  Властителя мира».
                                                                                                                                                  «Зоар»
                                      

    «Цвет времени переменился»                                                                                                  Ф. Стендаль                                                                                 
                                                           Итак, дорогой  друг читатель – боль в позвоночнике, боюсь шевельнуться, лежу. Прикраватная тумбочка у  дивана  забита стопками книг. Книгами и листами бумаги завален пол. Ноутбук и страстно любимое существо кот Дзинька  -- серый с белым веером на спине и в белых сапожках --  живут на диване. Кот,  прожжённый индивидуалист,  всегда сам по себе, предпочитает валяться  подальше от  моей шебуртни, где-то  в ногах, на отдельной подушке, на меня никакого внимания,  а, повинуясь личным желаниям, он, бросив в меня пренебрежительный взгляд своих серых наглых очей, с этой чарующей грацией спрыгивает с дивана и, вытерев лапы о какой-нибудь лист бумаги, трудолюбиво исписанный мной, как бы плюя на мою писанину, удаляется прочь,  выгнув высокомерный  хвост  фонтаном.

 -- Ох-ох-ох!!  -- Провожаю  глазами этот  проволокой изогнутый хвост. – Эгоист!!

Парадоксы любви: я забочусь, кручусь вокруг  этого себялюбца, гоняя семью то за рыбкой, то за  сметанкой, то за печёнкой, чтоб его ублажать, но он – демонстративно --  не любит меня. Он любит – Гешку. И сердцу ведь не прикажешь, смиренно думаю я и закрываю глаза.

В тишине комнаты тихо тикают часики.

Летит время жизни.

Ах, как быстро, неумолимо оно летит! Короче стал день, короче час, и минута короче. Не успею проснуться, глотнуть из термоса чашечку кофе, дотянуться до ноутбука, пробежаться по электронным почтам -- у меня их четыре --  узнать новинки нашей быстробегущей жизни: о новой войне, о новейшем оружии, о новых санкциях против России, о новом бэби очередной звезды,  полученном из пробирки,  сколько лопнуло банков и сколько украли наши бессмертные коррупционеры, какова зарплата у господина «Роснефть» (можно сказать, не зарплата, а слёзы: 20-30 миллионов в месяц   и господи-боже ты мой! как он бедняжка перебивается  с воды на квас с такими копейками?!), заодно узнаю, на сколько в нашем молдавском закуточке выросли цены на продукты-налоги-лекарство и коммуналку – о, знаменитая коммуналка! она у нас выше пенсий и даже зарплат какого-нибудь учителя!… Растут-растут цены,  как на дрожжах растут! У нас вообще всё растёт на  дрожжах: с одной стороны растут цены, с другой -- миллионеры, не дрожжи а чудо, если учесть, что и богатство, и бедность растут неудержимо, и, как  кашу в волшебном горшочке,  ни одно, ни другое -- невозможно остановить!  

Словом, не успею бегло узнать, с какой скоростью катится в яму всё то, что мы называем жизнью, не успею подумать, что сегодня  хуже живём, чем вчера, а  завтра будем жить ещё хуже: такова логика нашей жизни, от кризиса к ещё большему кризису, от ненависти к злобе, от   демократии -- к  фашизму, ростки которого всё ощутимей лезут то здесь, то там: то в речи политика, то в криках очередного митинга, то свастикой, нарисованной неизвестно кем на доме нашего тихого  Кишинёва. А в то же время разговоры о мировой войне уже никого не пугают и даже наводят скуку. Будто  эта мировая война -- не уничтожение человечества, а очередное бездарное средство для похудения наших красавиц.

Да, время  меняется.

И меняется с бешеной скоростью.

И уже физики обратили внимание, что оно стало бежать быстрей. Но почему и куда  спешит время? На этот  вопрос не знают ответ даже физики, тщащиеся заглянуть за пределы времени и пространства. А  мне почему-то кажется, что    это Творец подводит черту, подталкивая своё беззаботное Творение  к мысли, что время не бесконечно  и  что финал,  задуманный Им – не за горами.

Но каким же он будет этот финал?

Война и страдания или нечто обратное-светлое, уготованное Природой?

Мудрые говорят, светлый финал зависит от человеков, от способности каждого из людей -- приподнявшись над всяким злом, разъедающим душу -- объединиться для всеобщего блага, собрать всех землян в одно святое семейство, живущее по законам  заботы о ближнем.

Но кто слушает  мудрых?..

Только такая дура как  я.

Тревожась о нашем завтра    --  как беспокойная всемирная квочка – я ищу возможность  вголос кричать, порываясь собрать неразумных цыплят под крылышко мудрых и дальновидных.  Ругаю себя за эту привычку   тревожиться, и всё равно не могу не кричать, пробуя крикнуть что-то такое жизненно важное,  что способно всех нас --  беспечное, неразумное человечество -- остановить от последнего шага в пропасть.

А ведь понимаю, что ничего я не крикну.

А, если и крикну, то никто меня не услышит: не такие жалкие голоса как мой голосочек, уже кричали о том, как можно затормозить  грядущие беды, но -- бедное-неразумное человечество! -- воском залило ушки и беззаботно, как малый ребёнок, шагает от пропасти к пропасти, хотя простым умом уже  видно, что каждая новая пропасть -- бесчеловечней той, что была накануне, как бесчеловечней сегодняшний день перед вчерашним, а о завтрашнем даже страшно подумать.

Однако…

Пора возвращаться в свою конкретную жизнь.

Пора завершать мои  поиски мира, в котором живу.  И напомнить тебе, мой дорогой читатель, что сейчас на дворе осень 1999 года, а я оказалась в очередной катастрофе: нищета, Гешка уехал на заработки, нашу квартиру в бывшем элитном доме – когда-то белом, как океанский лайнер, а сейчас  обшарпанном и загаженном до отвращения --  мы сдали в наём иностранцам (за копейки,  неряхам и хамам, ломающим абсолютно всё: от мебели до деревянной ложки, украшающей стену кухни). Но выхода нет, и жить надо. Я поселилась у дочки – на знаменитых Чеканах, среди колдобин и грязи --  больной позвоночник, плашмя лежу на жёстком диване, боясь шевельнуться, продолжаю чирикать «альбомчик» и по бессонным ночам запойно читаю умные книги.  А за окном  постоянная чёрная ночь и мистический шар луны, навевающий  всякие чёрные мысли.

Так выглядит моя новая жизнь.

И честно сказать, не так-то просто её  начинать в 62 года.

А, впрочем, много ли это  -- шестьдесят два года?

И на какую жизнь может рассчитывать человек в шестьдесят два года?

Конечно, ответ на такой вопрос у каждого будет свой. Кто-то из человеков и в двадцать -- уже старушка с потухшим сердцем и взглядом, жадно  ищет спасение от сжирающей душу скуки  то в  пустой развлекаловке, то в бутылке, то в травке; кто-то неутомимо демонстрирует свои прелести в интернете; кто-то душит читателей байками о неистощимом сексе… Словом, каждый сходит с ума  по-своему. Не зря психологи говорят, что сдвинулась норма психического здоровья, и сегодня больше больных, чем нормальных.

Но попадаются и такие, кто и в 62,  как я, например, живу, ловлю токи жизни, долетающие до моего дивана, обдумываю-обчувствовываю новый очерк в «Семейный альбом», придёт Людмила со своей рухлядью под грифом магнитофон,  подкрутит какие-то винтики, подёргает ремешки, заглянет под крышку, обречённо вздохнёт и  ударит в него кулаком, и мы, наконец, мой очерк запишем, а позже -- в  последний вторник  месяца --  я придирчиво,  до боли в ушах, прослушаю очерк по радио, и… Начну думать о новом очерке.

У меня в блокнотах -- как у трудяги-художника -- полно эскизов-записей о людях, их жизнях, мыслях, слезах и смехе…  Заглянуть в глаза человека и разобраться, о чём они плачут --  давно стало моим навязчивым состоянием.  Собой заниматься некогда.  И даже не помню, сколько мне лет. На днях дочка Любашка вызвала скорую помощь, чтоб сняли мне боль в позвоночнике, и врач, заполняя бумаги, спросил: «Сколько вам полных лет?». А я, растерявшись, быстро стала соображать, но не смогла и ответила: «Я родилась в ноябре тридцать седьмого года».

Матушка Ольга Прокофьевна – отчаянной дерзости человек! – не без юмора мне рассказала, что родиться я должна была в самый день Октябрьской революции, седьмого числа. Но  она – ах, как она любила эти редкие праздники, выпадавшие ей!  как я помню её лёгкое, красное, с белыми  листьями пальмы платье и высокие каблуки! как она танцевала,  рассыпая вокруг себя жаркий красный огонь! как сияли её голубые с косым разрезом глаза! как поражала меня её красота,  красота  природы и духа!  – так вот она рассказала, что седьмого числа отказалась  идти рожать,  объявив, что рожать пойдёт только тогда, когда «отгуляет праздник». И -- отгуляла! И рано утром восьмого числа, они с батюшкой так спешили в роддом, что ещё чуть-чуть, смеясь говорила мне матушка, и я б тебя родила на дороге.

Я оказалась -- утренний скорпион! Интуиция, страстность, поиски совершенства, злоба, зависть, мстительность, ядовитость,   злопамятность.  Сплошные злобно свистящие звуки. Сразу признаюсь,  я себя в них не узнаю и скорпионом  себя не ощущаю. Я себя узнаю  по восточному гороскопу – бык.  Мне даже нравится этот  могучий, неповоротливый зверь, покорно и тупо тянущий свою лямку. Большая, думная голова вечно опущена  – вниз, в землю, в природу земли. Неподвижность и статика. И что там внутри него – никому неизвестно.  Первым эту  черту заметил Гешка. И кажется, по-другому и быть не могло, так как Гешка по гороскопу -- рыба, тонкий, чувствительный, проникающий  и таинственный; эзотерики говорят, будто рыбы – только наполовину живут на земле, второй половиной они остаются на небе, якобы в своё время люди этого знака, последнего в круговороте схождений,  не успели всем своим целиком спуститься на землю – и проницательный Гешка, как обычно шутливо,  однажды  заметил: «У тебя двойные  глаза; одни наружу, другие – во внутрь».

Бык с двойными глазами.

Человеческое подполье.

Неразгаданный феномен.

Да, дорогой читатель, наверное, так и есть. Глазами наружу я всматриваюсь вокруг,  в видимый мир, глазами во внутрь – в природу мира, с незатухающей страстностью (от скорпиона?) – угадать её, эту мучительно-загадочную природу, эту тайну жизни, скрытую силу, игравшую всем, что меня окружает и зовёт  куда-то, сама не знаю куда.  И это было всегда: и в детстве, и в юности, и в 62 года. Видно поэтому я свои годы  -- как что-то внешнее и пустое -- не ощущаю. И сама для себя –  улыбчивая и нарядная, любившая украшаться браслетами – всегда была  внешней, будто витрина в каком-нибудь магазине, на которой  дурацкими красками намалёван тот настоящий товар, каким забит магазин.   Моим «товаром» был -- бык, с головой постоянно опущенной в  землю, с неутихающей жаждой узнать, что там внутри неё.  И жизнью моей было не внешнее передвижение с места на место, а желание -- угадать эту жизнь. Как иронично однажды заметил всё тот же Гешка: «Люди живут, чтобы жить, а ты, Лидуська, живёшь, чтоб думать о жизни». Ну, и конечно, ещё и крикнуть о том, что человек – обязан быть человеком.

А зачем ему быть человеком?

Что в этом мире зависит от человека?..

Да ничего не зависит, думала я ранним утром  осени 1999 года, лёжа на жёстком диване, боясь шевельнуться, закрыв глаза, слыша, как тихо -- словно они отстают от движения быстробегущего времени и стесняются своего отставания  -- тикают часики.  И часики отстают, и я отстаю, думала я, мысленными глазами гуляя по белым листам и книгам, разбросанным по полу. Тяжёлый, неповоротливый бык. И всё мне даётся мучительно трудно. И каждый раз ощущаю, что жизнь обгоняет меня.  И уже всеми нервами знаю, что  жизнь обогнала и мой «альбомчик».  Она стала другой. И, если вчера я верила в то, что «бабушкин двор» не отдаст нажитое,  то где он сегодня этот «бабушкин двор»?.. Его нет. И дело не  столько в том, что люди бегут из нашего Кишинёва во все стороны света,  дело в том, что гаснет сам дух человека,  влечение к жизни и надежда на завтра, а это и было начинкой настоящего «бабушкиного двора».

Мы чем-то больны, подумала я, но чем?..

И,  ощущая, как тесно и плохо мне на этом диване,  я попыталась перекатиться на бок, но острая  боль прошила меня, и, застонав, я  шмякнулась в прежнее положение и, продолжая стонать затухающим стоном,  додумала свою мысль до конца: мы больны одиночеством.

И боже ты мой! И как же я раньше не догадалась до такой простой мысли?!

Как я могла не заметить этой болезни, если она давно у меня на виду, прямо под носом, в моей же семье. И давненько волнует меня своей непонятностью. Можно сказать, невозможностью. Потому что и я, и Гешка – мирные, осторожные, деликатные люди. Любим дочку и внука,  не ссоримся, не ворчим, не даём им спасительные советы, не учим, как жить, и не задеваем локтями, уступая друг другу и самый удобный стульчик на кухне, и право жить, как кому хочется. 

Но что интересно?

А то интересно, что и дочка, и внук стараются отгородиться от нас, каждый в своё одиночество.

Каждый живёт в своей комнате (у нас трёхкомнатная квартира). Больше того: живёт  за закрытой дверью! А так как двери у нас застеклённые, то дочка  дверь в свою комнату завесила большим полотенцем, чтоб никто  даже  видеть не смог, как она валяется на своём диване,  запойно гоняет чаи и слушает Моцарта. Ну, предположим, дочку можно понять, у дочки трагедия: потеряла любимого человека  (скорее всего, убили свои же дружки по бизнесу: в наше время такие разборки --  дело обычное). А внук? Он, прибежав из школы, включает компьютер, звуки стрелялок, которые он называет играми, оглашают не только квартиру, но и соседние этажи. Значит, даже соседи знают, чем занимается он в своей комнате. Но, тем не менее, внук, едва вбежав в эту комнату, тоже  закроет дверь, хотя дверь застеклённая, и комната на виду.

От чего он хочет отгородиться за этой  дверью?

Помню, как я ребёнком, прибегая из школы, гонялась за всеми домашними -- за мамой, сестричкой, братом, отцом -- пытаясь каждому рассказать, как прошёл школьный день, что было в нём интересного, смешного, нелепого… Словом, неважно, что было,  но  меня разрывало желанием  раздарить свои впечатления и увидеть их впечатления от моих впечатлений. Я  буквально тянула из них эти их впечатления, я ела глазами их лица, я подбирала специальные реплики и слова,  я раскрашивала события, я создавала целый театр, вынуждая их разделить моё состояние и быть со мной – заодно! Быть заодно со всеми и с каждым отдельно – это и было моим отношением к ним, моим желанием спрессоваться,  воткнуться в другого, на меня непохожего человека и   как бы придвинуть, сделать его родней, разделяя одно впечатление на двоих.

А когда появлялся новый  фильм (а это был редкий особенный праздник),  я  бежала его смотреть, и,  воспаляясь от впечатлений, будто какой-то вирус, гонялась за каждой живой душой, чтоб рассказать этот фильм до мельчайших подробностей,  по ходу дела перебивая себя вопросом: «Ну и как тебе нравится это?», то есть давай и ты не молчи, включайся, разделяй мои наблюдения, гнев или радость.

А ещё любопытно то, что каждому из семьи, ощущая их непохожесть между собой, я тот же фильм рассказывала по-разному, и сам слушатель на меня влиял колоссально. Особенно это был отец Василий Григорьевич. Великий молчун и курильщик, он меня слушал молча, как глухонемой, но лицо его напрягалась и каменело, и время от времени, отгоняя жестом ладони дым от лица, он бросал в меня вопросительно-резкий -- пугающе резкий, будто удар ножа -- взгляд своих  зеленющих глаз и говорил какое-то одно  слово, и это слово было настолько  к месту и точным, что оно мгновенно раздвигало моё представление  обо всём, что я видела в фильме и о чём  говорила, и, мгновенно переварив своё новое впечатление, я вдохновлялась им и продолжала рассказ с другой высоты. А совсем отдельное счастье доставляла мне своим слушаньем драгоценная бабушка, Ефимия Даниловна. С душой ребёнка и изумлённо распахнутыми глазами на белом лице, чистая как горный хрусталь бабушка, едва начав слушать, мгновенно   включалась и в фильм, и в меня, и, переполнившись чувствами, ударялась в слёзы, независимо от того, какие события – светлые или горькие -- сотрясали героев фильма.  А вот сестричка Тамарочка, видно, плохо переносила мои рассказы и даже однажды сказала: «Лида, плачу тебе  пять рублей, только договоримся: я новый  фильм смотрю первая, а потом уже можешь рассказывать  хоть 20 раз на день». Пять рублей в моём детстве были -- большой капитал. Но я – отказалась! Рассказывать - было моей величайшей страстью, роскошь общения, не имевшая цену. Рассказывать -- значит смотреть не просто в глаза, а в душу другого, и на его душе проверять  -- свою душу.

Сегодня в моей семье ничего подобного нет. Бежим от общения. И даже  герои   «альбомчика» всё чаще с горечью говорят о том же: человек полюбил одиночество, душа бежит от другой души…

И как понять это бегство?

Мы сами бежим или нас гонит какой-то  ветер?..
Неопознанный ветер, новинка быстробегущего времени…

«Струна в тумане», как когда-то заметил безумец Гоголь.

О, да, дорогой читатель, все эти Гоголи, Достоевские, Пушкины, Блоки, Шнитке, Шагалы, Беккеты – все они на одну колодку, все они этим своим подпольным чутьём чуяли эту струну в тумане…

Ну, хорошо, положим струну в тумане  чую и я…

Но чья же рука трогает  эту струну?...

И вот пока я так думала на своём диване, боясь шевельнуться, в комнате внука Юры (я его зову Лёлькой) слабенько пискнул   будильник, и тут же Юра его заткнул, и стало слышно, как он  -- будто  вышколенный солдат  на побудке -- быстро вскочил и тихо, как муха, стал собираться в школу, только и слышу слабые звуки лёгких, бесшумных сборов,  плеск душа в ванной, и вот уже Юра   мелькнул в сторону кухни мимо моей застеклённой двери, на ходу ероша намокшие волосы. 

А я  закрыла глаза, делаю вид, что сплю. Но и закрытыми глазами вижу, как он скосился на мой диван и беззвучно, одними губами шепнул:  «Бабушка, спишь?» Сплю, сплю, моё солнышко. Спеши в свою школу, не отвлекайся на старческие болячки. И он, будто учуяв меня, влетает в кухню, и тут же, от одного его появления, сам собой включается телевизор, маленький телевизор на холодильнике, поесть не могут, не глядя в него, словно кусок не полезет в горло. И вот уже телевизор наигранно бодрым  голосом заговорил, затрещал, засмеялся, заумничал, а внук,  привалившись грудью на холодильник и воткнувшись в экран лицом, тоже смеётся, с жадностью слушая, как грамотно следует покупать обои и клей для ремонта квартиры. Вчера слушал, как выпекать блины, сегодня --  ремонт квартиры. И слушает так увлечённо, будто сейчас сорвётся -- не успев выпить чай -- и помчится не в школу, а по строительным магазинам покупать обои и клей. Эта всеядность детства непостижима! Что происходит с душой ребёнка? И почему он так жадно хватается за любое, что попадётся,  будто дышать и расти не сможет, пока всё вокруг  не услышит, не понюхает, не потрогает, не попробует?..

-- Лёлька, ты забыл включить чайник! - рявкнула я, понимая, что и сегодня, как и вчера, как и всегда, он сорвётся из дома, не выпив чаю.
-- Доброе утро, бабушка!  -- ликующе отозвался он,  не отрываясь от телевизора.-- Как позвоночник?
--  На месте! Чаю попей!
-- Не успеваю… Три минуты осталось! -- Он схватил ранец, выключил телек, рванул к выходу, на ходу сдёрнул с вешалки куртку, и уже из-за двери прозвенел для меня обычный успокоительный текст:  -- Что ты волнуешься? Выпью в школе -- никуда  этот чай не денется!

И уже побежал-побежал, лифт, конечно, не вызвал: пока этот лифт приползёт,  внук десять раз смахнёт с пятого  этажа, и я, внутренним слухом провожая его по лестнице, прямо будто глазами вижу, как он летит над  ступеньками,  рукой едва касаясь  перил. И, наконец, внизу окончательно хлопнула дверь парадного. А я продолжаю слушать и слышу, как он мчится по дорожке у дома, всё дальше и дальше, до самой щели между  домами… А потом уже ничего не слышу. Только вижу мысленными глазами, как он нырнул в эту щель, вылетел к улице, бежит в сторону автобусной остановки,  призывно машет рукой  школьной маршрутке, которая  радостно -- сияя намытыми окнами, орущими детскими лицами и улыбкой  водителя «дяди Алика», такого же шалопая, как и все эти дети – подхватила его на ходу и  улетела… И ах, как быстро, как мгновенно она улетела, будто оно не маршрутка, а летательный аппарат, ковёр-самолёт быстробегущего времени.

Не маршрутка, а фокус-покус, успела подумать я. А водитель её, «дядя Алик»,  любимец детей и настоящий волшебник -- школа частная, и он в  этой школе и шофёр, и садовник, и строитель, и программист, и муж Любочки Петровских, хозяйки школы, звонкой, лёгкой, красивой, быстрой, как райская птица колибри -- и всё это вместе – спасение нашей семьи. Потому что в сегодняшней обыкновенной школе наукам  не учат, а сами дети между собой такому там обучаются, что  у такой бабульки как я  волосы дыбом от их «наук». 

И ах, спасибо новому времени за частную школу, думаю я и закрываю глаза и, боясь потревожить свой позвоночник, начинаю считать: раз, два, три… Заранее зная, что на счёте  семнадцать из школы напротив нашего дома посыплются звонкие голоса детей, бегущих на стадион…

Так начинается утро нашего дня.

Дети будут играть,  звенеть, жить. А я -- лежать, боясь шевельнуться,  читать умные книги и думать о ветре  быстробегущего времени, загоняющем человека в лютое одиночество…

К вечеру хлопнет входная дверь:
-- Добрый вечер, бабушка. Как позвоночник?
-- На месте. А как наша школа?
-- Тоже на месте.
--  А наши успехи?
-- Нормально, - отвечает он на ходу, и почти тут же,  будто от одного его голоса включился компьютер,  из его комнаты  раздаются звуки стрельбы-пальбы и самых что ни на есть идиотских воплей. Эти компьютерные стрелялки сводят меня с ума. Пытаясь не шевельнуться, я тяну одеяло на голову.

Господи-и-и… Сколько можно терпеть? Сделай же что-нибудь!..

Как легко догадаться, дорогой друг читатель, слово  Господи я бормотала формально, я росла атеисткой, пионеркой и комсомолкой, богом моим было – Родина и народ, и всю свою жизнь я молилась на них, и даже не знаю, какими ветрами в мой лексикон занесло это слово -- Господи. Но я его повторяла часто, вздыхая  при этом таким  изболевшимся вздохом, что  Гешка однажды заметил: «И что ты к Нему пристаёшь со своими вздохами?». А я рассмеялась и успокоила Гешку: «Ты за Него не волнуйся, Он все равно нас не слышит, глухую шапку надел».

А  Он услыхал.

И даже не знаю, как мне теперь не сгореть от стыда за насмешки над Ним.

Услыхал, усмехнулся над моей болтовнёй и  небрежной рукой, прямым попаданием сбросил мне чудо.

Как   всякое чудо, оно появилось  таким обыденным образом, что я его --  не узнала.

Как-то вечером  взволнованный Лёлька вбежал в мою комнату с телефонной трубкой:
-- Бабушка! Мари Васильевна!..

 Ах,  Мари Васильевна, Мари Васильевна! Классный руководитель в Лёлькином классе,  наше спасение в этом хаосе перестроек, развала, нищеты,  одиночества и болезни. Тёплый, святой человек, взявший под покровительство нашего Юрку. И я  так благодарна ей, что, едва услыхав её имя,  вся расцветаю и улыбаюсь, будто из одного пространства, из пространства больной, напряжённой жизни – перешагнула в прочный, спокойный, великодушный мир.

-- Добрый вечер, Мари Васильевна. И что натворил наш герой?
Она укоризненно:
--  Лидия Васильевна, не грешите! Юрчик -- прекрасный мальчик, написал такое  дивное сочинение, я перед классом читала и прослезилась… Это не мальчик -- мудрец,  все дети как дети, а с ним я разговариваю как со взрослым. Я звоню вас спросить: как вам понравилась книга?

Книга?!

-- Какая книга?
-- Ба-абушка!! Я совсем забыл!.. - в панике выкрикнул Лёлька,  кинулся в свою комнату, появился, в руках какая-то книжечка.— Вот она!! Как я забыл?!..

И  оказалось, два дня назад Мария Васильевна передала мне прочитать  эту книжечку, а он - забыл! Таскал  книгу в ранце, а книга чужая, её завтра надо отдать. Мария Васильевна, страшно сказать, как   расстроилась:  книгу надо отдать, а я  её даже не видела!..

-- Но  вы должны! Должны её прочитать!! -- так взволнованно повторяла она, что телефонная трубка, тоже волнуясь,  дрожала в моей руке.

Я рассмеялась: какая прелесть эта Мария Васильевна со своими переживаниями!
-- Да не волнуйтесь, Мари Васильевна! Прочитаю! --  скосившись на книжечку – в мягкой обложке, страниц 200, не больше --  обещаю я. -- Тут и читать-то нечего! Не такое за ночь читала!
-- Но вы даёте мне слово? – не унималась она.
И я дала ей честное пионерское, и мы посмеялись, и успокоились, и пожелали друг другу здоровья, и на этом простились.
--  Совсем забыл, бабушка! --  унося телефон,  сокрушался Лёлька.
- Склероз! – бросила я в его виноватую спину.  -- С твоими стрелялками не то ещё будет!

И вот она ночь.

Я эту ночь никогда не забуду.

Это было не чтение – мука. Пытка и дыба. Книжица резко мне не понравилась! Она показалась мне бедной, невнятной, обыкновенное барахло, каким сегодня забиты наши книжные магазинчики, столы и развалы, предлагающие растерянному народу  все виды спасения от всех бед:  нищеты, неудач, болезней.

Эта книжечка предлагала лечение энергетикой.  Но о лечении энергетикой, о котором в ней говорилось,  пройдя йогу, суджок, цигун, Ниши, эзотерические науки, а главное -- практическое лечение аккупунктурой у китайца, настоящего мастера по восточной медицине, я знала побольше авторов книги. И книга меня раздражала. 

Я вертела её, листала туда и обратно, отбрасывала от себя и, отдохнув, опять принималась читать. Я понять не могла, что в этой книжечке привлекло такого тонкого человека как Мария Васильевна и зачем она мне её навязала. Ну, зачем мне надо было узнать историю какого-то странного доктора-кардиолога, полковника медицинской службы, который, работая в реанимации, руками -- буквально руками -- запускал людские сердца, удивляясь, почему одни запускаются, а другие не запускаются, хотя по всем показаниям должны запуститься. То есть его удивило то, что на эти сердца действует сила неизвестная медицине. 

И вот так он лечил, запускал, удивлялся, и, видимо, будучи милосердным врачом, он читал своим пациентам лекции, как надо жить в условиях нездоровья, каждый раз удивляясь, что  эти лекции приобретают колоссальную популярность среди больных. И вдруг открылось, что больные снимают  боли газеткой, которую он вертел в руках во время какой-то лекции… 

Словом, не он, а вот эти наблюдательные больные открыли, что его руки обладают какой-то силой, способной лечить. И он стал снимать самую страшную, неизлечимую боль, касаясь больного места рукой, и долго не мог понять, чем именно лечит,  пока, наконец, ему не открылось, что из его рук истекает энергия.

Он назвал её -- Энергия Сотворения, то есть творящая жизнь. Не понимая её природы, в книжечке он писал  о своей Энергии Сотворения с таким почтением, будто она не просто одна из энергий, которых полно в природе, а -- дар Небес, дар того самого Господа, которому я не умела молиться! 

Для меня это было не книжка, а какая-то ерунда. И я не читала её, а мучилась, ничему в ней не веря, и -- не желая верить! Но отбросить её, не дочитав, я никак не могла. Я так  уважала Мари Васильевну, что даже думать не думала  нарушить своё пионерское слово. И, откинув книжонку, я опять тянулась за ней и, ворча, продолжала читать.

И это тянулось так изнурительно долго, что мистическая луна, уморившись за мной наблюдать, укатилась в своё мистическое  храмовище,  небо стало синеть и сереть, большие часы в прихожей шепнули четыре  утра,  и я ощутила такую  усталость, что, пролистнув оставшиеся листочки, отбросила книжечку  и --  закрыла глаза…

И за что только, Господи, мучишь меня?!

И уснула как мёртвая.

Таким каменным  крепким  сном я спала только в детстве. И -- тоже как в детстве -- когда я проснулась, с губы у меня -- от сладости сна -- текла струйка слюны.   Я рассмеялась. Мне было легко, хорошо, я забыла болезнь и потянулась, выбросив руки над головой, перевернулась, изогнулась, как кошка, большая, бодрая, здоровая кошка… И чувствуя, что сейчас в комнате внука своим тихоньким треньканьем звякнет будильник, я резко отбросила одеяло, метнулась на кухню, зажгла газ, поставила чайник, приготовила чашки, села в угол диванчика и -- не без злорадства -- принялась ждать своего ненаглядного Лёльку, глядя на дверь: уж сегодня-то он обязательно выпьет чай!

-- Бабушка!! – вопросительно- изумлённо выкрикнул Юрка, появившись в дверях. -- А позвоночник?
-- На диване оставила! Отдыхает! Садись и пей чай! - И, сунув книжонку в   ранец,  добавила. – Только, пожалуйста, не забудь  отдать Мари Васильевне! От меня ей большое спасибо!  Прочитала!   В восторге!..

А потом я его проводила до лестницы. Стояла в дверях, смотрела, как он летит  над ступеньками, ладонью едва касаясь перил, и, прежде, чем скрыться на повороте - он обернулся, обдал меня ярким, чёрным, сияющим взглядом и крикнул: -- Скажи  своему позвоночнику, пусть отдыхает всегда!..
-- Счастливо, -- ответила я. – Скажу.

Но он уже не слыхал: внизу яростно хлопнула дверь парадного.

Я вернулась к дивану, села, оглядела постель, поискала рукой, будто искала книжечку, но книжечки не было, и я  закрыла глаза. Сосредоточилась.  Вспоминая рисунки из книжечки, какие-то упражнения, какими можно было бы вызвать эту Энергию Сотворения. Мысленно вспоминая  рисунки, я подняла руки,  свела ладони над головой, замерла  и ощутила, что голова моя оказалась в тёплом тяжёлом шаре…

-- Мама?  -- в дверях, с чашкой  чая, стояла удивлённая дочка.
-- Я делаю упражнения, - ответила я и попросила. -- Ты можешь сходить и купить мне книжечки доктора Коновалова? Купи всё, что нароешь.

На дворе было утро 13 октября, 1999 год.

С этого утра я с книгами доктора С. Коновалова не расставалась.

Тут  стоит заметить, уважаемый мой читатель,  что в это утро  мне  в голову не пришло, будто именно книга сняла мою боль.  Я даже не обратила внимание, что на обложке книги -- большими буквами! – было написано: «Книга, которая лечит». А, если бы даже и прочитала, то я бы – расхохоталась.  Не тот человек, чтоб верить в подобную ерунду!

В этот же день, купив книги, я   начала делать энергетические упражнения. И делала их ежедневно, утром и вечером,  аккуратно и точно, как прилежная школьница, будто кто-то наслал на меня эту святую обязанность заниматься ими. И было такое чувство,  словно я занималась этим всегда. Да и всё это вместе –  упражнения, книги, здоровье,  лёгкость тела и духа тоже казалось, были – всегда.

Так спокойно и просто -- как  ребёнка за ручку – Судьба  привела меня в мир доктора Сергея Сергеевича Коновалова, мир информации и энергии.
                                                                                                                                                                                                                                                                                                            Лидия Латьева

 V часть, эпизод 1 из книги «В поисках мира, в котором живём: поговорим? подумаем?».









































Комментариев нет:

Отправить комментарий