Подружка из Тонкого мира

                                                 

                                                                                  «Жизнь – это больше, чем  жизнь!»

                                                                                                                                Народная мудрость

«Я не пишу здесь ни одного слова, не прошедшего практики».

                                                        Бааль Сулам

                                                                                                                                                                        Вот так и началось моё путешествие в мир Сергея Сергеевича Коновалова, в мир доброты, информации и энергии, который и  подтолкнёт меня от  известного к неизвестному,  от земного к небесному.  И, само собой, встретившись с книжечкой доктора, я и  думать не думала, будто именно  врач, а точнее ему самому не  до конца понятная  Энергия Сотворения, расширив границы мира, поддаст мне  пинок и покатит-покатит  к новому взгляду и на себя, и на жизнь.

И сделает  это  она совершенно по-своему, ничем не подчёркивая исключительность своих деяний.

«Книга, которая лечит»

                                                               

«Мудрость, которая необходима человеку: знать и видеть тайны Создателя, познать самого себя – кто он и как родился, откуда пришёл, куда уйдёт, как ему исправить себя, что ожидает его в явлении пред судом  Властителя мира».

                                                                                                                                                  «Зоар»

                                      

    «Цвет времени переменился»                                                                                                  Ф. Стендаль                                                                                 

                                                           Итак, дорогой  друг читатель – боль в позвоночнике, боюсь шевельнуться, лежу. Прикраватная тумбочка у  дивана  забита стопками книг. Книгами и листами бумаги завален пол. Ноутбук и страстно любимое существо кот Дзинька  -- серый с белым веером на спине и в белых сапожках --  живут на диване. Кот,  прожжённый индивидуалист,  всегда сам по себе, предпочитает валяться  подальше от  моей шебуртни, где-то  в ногах, на отдельной подушке, на меня никакого внимания,  а, повинуясь личным желаниям, он, бросив в меня пренебрежительный взгляд своих серых наглых очей, с этой чарующей грацией спрыгивает с дивана и, вытерев лапы о какой-нибудь лист бумаги, трудолюбиво исписанный мной, как бы плюя на мою писанину, удаляется прочь,  выгнув высокомерный  хвост  фонтаном.

 -- Ох-ох-ох!!  -- Провожаю  глазами этот  проволокой изогнутый хвост. – Эгоист!!

Парадоксы любви: я забочусь, кручусь вокруг  этого себялюбца, гоняя семью то за рыбкой, то за  сметанкой, то за печёнкой, чтоб его ублажать, но он – демонстративно --  не любит меня. Он любит – Гешку. И сердцу ведь не прикажешь, смиренно думаю я и закрываю глаза.

В тишине комнаты тихо тикают часики.

Летит время жизни.

Начало сказки

  «Жизнь я преследовал в её действительности, а не в мечтах воображения»

                                                                                                                                                               Н. Гоголь     

                                                                                          Итак…

Уже еду.

Из Ленинграда в Кишинёв. В привычном плацкартном вагоне, с его несмолкаемым перестуком колёс, бесконечными разговорами на всякие темы, запахом чая, яблок и близкого туалета.  

Еду мимо России, Белоруссии, Украины, мимо юных  роскошных зелёных лесов и мимо старого мшистого леса в тёмных свисающих космах; мимо крошечных полустанков и больших городов с их бойкой перронной  торговлей чего попало; мимо сонных, затянутых тиной речушек и сияющих быстрыми водами рек, мимо мостиков и мостов, мимо сочных лугов, с которых сельская детвора машет поезду ручками; мимо чёрной ночи и сияния   июльского дня, мимо огромной разнообразной жизни, частью которой уже окончательно стала моя, теперь уже  настоящая жизнь журналиста.

Я ощущала, что как бы перешагнула незримый порог между невзрослой и взрослой жизнью. Мысли об этой взрослой жизни -- о её цели, тактике и стратегии -- клокотали во мне, как клокотала каша в волшебном горшочке, которую невозможно было остановить; и меня буквально бросало по полке вагона: то сяду смотреть в окно, то лягу на левый бок, лицом в деревянную перегородку между купе, то перекинусь на правый -- глазами в пол, то закопаюсь лицом в подушку, то накрою лицо простынёй; главное -- никого-ничего не видеть, не слушать, не отвлекаться на чаи и беседы. А только -- думать, думать и думать…

«Бог есть, а ты, Лидка, прикуси свой длинный язык»...

Кто-то из остроумных людей заметил, что день, безусловно, тянется медленно, но зато жизнь пролетает быстро.

Да, дорогой читатель, бежит быстрое время жизни…

И даже в детстве день безразмерный, а годы летят.

И мне  уже  десять?..

Неуёмная книжница и фантазёрка, мне было мало школы, занятий, общественных поручений, я – как каша в волшебном горшочке – буквально кипела кучей замыслов, дел, свершений. Дети всего квартала кружили вокруг меня как спутники вокруг планеты, от которой нельзя оторваться,  и для всех я умела найти работу.

«Вскрыть через 20 лет!!»

 В средней комнате, тёмной, без окон, у нас стоял шкафчик с полками. Полки были разделены между детьми, и каждый из нас свои книги-игрушки держал на собственной полке. 

Важно заметить, что мы, дети, не имели привычки рыться  на   полках друг друга. И я, например, с большим любопытством посматривая на коробочки сестрички Тамарочки  --- большая редкость в нашем скудном домашнем имуществе – тем не менее не посмела открыть ни одну. Сама мысль заглянуть в чужое даже в голову не приходила. И уж тем более понятия я не имела, что за железки громоздились на полке брата. Словом, полка для каждого из детей была его неприкосновенным домом и крепостью.

Мне досталась нижняя полка и дно шкафчика. На дне у меня размещалась квартира куклы, а на полке - учебники, книги, тетради, блокноты и множество самых разных листочков  бумаги.

Я с раннего детства была бумажная скупердяйка.

Клятва

Ну, а теперь, любезный  читатель, думаю, самое время, заглянув в моё школьное детство, рассмотреть те мелкие эпизоды-камушки, какие я обещала в начале этой главы.

В общем это будут даже не эпизоды, а что-то летучее, мимолётное – иногда слово-два – и порой такое, вроде, ничтожное, что уму не понятно, как ему удалось застрять в моей пожизненной памяти.

Однако в детстве эти крошечные события потрясали меня.

Конечно, можно было б предположить, что тут сыграла роль моя воспалённая впечатлительность, когда на иное явление я отзывалась   такими бурными чувствами, какие не скоро и успокоишь. Но, как известно, дети вообще впечатлительны. И даже помню, как я – в нашем голодном послевоенном детстве – с радостным визгом встречала кружок макухи, и собирала подружек, и мы, усевшись вокруг макухи и отщипывая по кусочку, переживали такое тонкое наслаждение, какое нельзя забыть. Тоже, можно сказать, впечатлялись.

Но есть ещё и особая впечатлительность, когда за мелким событием  чувствуешь нечто большое, часто даже не понимая, в чём оно состоит. О таких эпизодах я и хочу рассказать. Как показало время, случившись в далёком детстве, они стали знаками, указавшими мне, какими чертами характера одаривала меня  Природа.

Счастье нашего сердца и дома: вперёд -- в 2017 год!!!

Рождественские колядки нашего детства

Конечно, всё это кануло в прошлое: и зимы с метельными завирюхами и рождественские колядки, но вот в нашей южной Молдове вдруг — под самое Рождество --  разразилась зима, завыла метель, посыпало хлопьями белого снега,  внезапная радость вдруг взволновала сердце,   лицо озарилось улыбкой, в душу грянуло  детство с его   буйным весельем колядок… И я неожиданно вспомнила, что где-то когда-то в какой-то книге я помянула рождественские колядки нашего детства и надо скорее-скорее поделиться этим воспоминанием со своим дорогим читателем…

Это воспоминание  мне навеял спектакль   «Арвинте и Пепеля», поставленный по пьесе Василе Александри великим фантазёром и тонким художником Ильёй Тодоровым.  Помню, как я, влюблённая в его искусство,  пришла на генеральную репетицию спектакля  и с дальнего угла зала смотрела на сцену…

Золотые ручки свекрови

                                 "...остался только белопенный след..."

            старинная японская песня

                                                                                                                       

И то удивительно, дорогой мой читатель, что с первых шагов в журналистике я потянулась не к проблемным-значительным материалам, на которых держалась газета, а вместе с ней и моя карьера.  Тем более, что я в то славное время – хорошо подготовленный журналист, читатель «L"Humanite»  (на французском), работящая и толковая, без семьи и квартиры – а значит, жила работой и мотаться  по командировкам могла безотказно в любую погоду и время суток -- и меня в сотрудники хотел бы взять самый престижный отдел, к примеру, отдел пропаганды, но я сама выбрала для себя сельхоз, хотя о сельском хозяйстве ни малейшего понятия не имела.  Этот отдел привлекал меня – просторами жизни! Он открывал мне возможность поехать в любую точку Молдавии, рассмотреть её и узнать, пользуясь всеми видами транспорта: от гремящих раздолбанных пазиков до медлительно-сонных телег, и даже однажды пришлось от вагона поезда до райсовета пробираться на тракторе, так как райцентр после прошедших ливней буквально утоп в болоте.

И опять-таки – как бы во вред своему карьерному росту, будто я была сама себе враг – в этих командировках я выбирала не любимых газетой героев -- прославленные колхозы-совхозы- орденоносцы, а -- наоборот, я откапывала безвестные закутки и таких неприметных людей, что, бывало, ни сами они, ни языкатые бабы-односельчанки, не говоря о начальстве, просто немели, не понимая, что можно сказать об избранном мной человеке.

Но я любила то, что любила.

Борька, Славчик, Володька

Война уже началась. Но она началась еще где-то там, далеко. И оттуда, из этого далеко, до нас катились черные волны слухов, ужаса, горя. Они ударялись о наши сердца. И сердца вскипали духом отмщения.

Для меня этот дух воплотился в Борьке, Володьке, Славчике.

Борька и Славчик — мамины племянники, Володька — ее младший брат. Они одногодки, мальчишки, каждому не было и семнадцати. У Борьки — косая черная челка на белый лоб. У Славчика — ослепительная улыбка и отборные, как в кукурузном початке, зубы. У Володьки — бедовость и бесконечное шутовство, и звонкий, летящий куда-то в самое небо голос.

Война началась. И Борька, Славчик, Володька превратились в одно существо, в настоящий вулкан, дышащий общей страстью — защитить свою землю и Родину! И, бывало, куда ни ткнешься — к кустам смородины, в сарай к дедовым стружкам, с ведерком к колодцу — везде наткнешься на них: присели друг перед другом на корточки, три головы сомкнулись одна к другой и намертво замерли, разрешая самую жгучую из задач.

Между чёрным и белым

 «И  только когда есть чёрное, можно говорить о белом».

РАБАШ

Однако легко и просто, как думала я, не получилось: три пятёрки, две четвёрки - конкурс был бешеный - и я его не прошла.

Судьба, как я полагала, оказалась не щедрой подружкой, а коварной особой, меняющей свои планы с белых на чёрные без всякого зазрения совести.

КРАЖА

Меня обокрали.

Обокрали как-то легко и просто, среди белого дня, в половине второго…

Пришли, обзвонили все три квартиры на нашей площадке, из третьей вышел сосед, они стали ему плести про какую-то симпатичную бабушку – симпатичная бабушка, видимо, я – и вот вроде бы я боюсь нашего лифта и подымаюсь по лестнице, а их послала вперёд что-то узнать у соседей, они и звонят, но квартиры не отвечают… Словом, они мололи сущую ерунду, потому что ворюги эти ни фантазией, ни красноречием, ни даже ясностью слова не отличались – обыкновенные убогие уголовники – я раньше тоже встречалась с ними и знаю, и могу догадаться, что сосед ничего не понял. Но время обеда кончалось, и он, как всякий порядочный человек, всю жизнь привыкший спасаться работой, ни о каких воровских намерениях не подумал, а в спешке сказал, что, если квартиры не отвечают, то значит, хозяев нет дома – рабочий же день! – он и сам доест и уйдёт минут через двадцать. И конечно, сказано-сделано, доел и ушёл. А они проследили, вернулись, выдавили стекло из двери общего коридора, а потом уже самым банальным бандитским способом – выбили мою дверь, кстати сказать, моя дверь охраняется  вневедомственной охраной, и, пока охрана спешила, не торопясь, вынесли из квартиры всё, что им приглянулось.

Крик

                                                          

Летят, летят быстрые годы, делают своё дело…

И сегодня, в свои семьдесят шесть оглядываясь назад, вижу, что многое не  сумела.

Не сумела достроить дом, написать заветную книгу, насмотреться на мир, безумно влюбиться…

А главное,  не сумела  своим присутствием в мире сделать нечто такое  необходимое всей нашей жизни, чтоб она – как запущенная стрела -   не запинаясь и не тормозя, летела б в завтрашний день без сучка и задоринки от хорошего к лучшему, от лучшего к самому лучшему, и всё дальше и дальше, к самому совершенству, о каком человечество и мечтать не могло в самых смелых своих ожиданиях.

Не сумела.

Пушкинские горы

                     "Пока в России Пушкин длится,
                       метелям не задуть свечу".
                                                  Д. Самойлов

Теперь, когда промелькнули годы, особенно видно, что это было лучшее лето всей моей жизни: всё-таки мы перебороли себя и отправились в пушкинские места -  Михайловское, Тригорское, Петровское, Пушкинские горы, Святогорский монастырь…

А началось путешествие где-то до детства, в такие младенческие лета, что мне уже кажется, это не я, а какой-то другой ребёнок услышал: у лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том. И днём, и ночью кот учёный…

Читала сестричка. Руками она держала тонкую, чисто детскую – в раскрашенном переплёте – книжку. Но то, что она читала, детским не назовёшь. Это была не сказка. Сказки я знала: в сказку бросаешься камнем: что дальше?! Это были и не стишки, их тоже я знала.  Когда их читали, я видела Таню-рёву, такую не настоящую, будто игрушка, сочинённая скучными взрослыми в назидание детям. И вот она плачет, а мне её совершенно не жаль: слёзы тоже не настоящие. А тут всё было именно настоящим: и лукоморье, и дуб, и кот учёный…  Я давно уже знала его, но не могла о нём рассказать. Тут говорили земным, но и таким неземным языком, что эта – как бы отдельная от слов красота – окатила меня как волна, и я задохнулась:

- Что это?!

Сестра посмотрела недоумённо:

- Пушкин…

Моя война

        

Записки рогатой девочки

        Когда моя бабушка Ефимия Даниловна – величественная как королева – получила похоронку на старшего сына Лёню, того самого Лёнечку, который, имея троих детей, к бабушке относился с  такой нежностью,  будто она была его четвёртым ребёнком - и когда на него пришла похоронка, бабушка закричала нечеловеческим голосом, рухнула в землю лицом, выла и корчилась, а моя мама отливала её водой из ведра.

                  

   А когда моя тётушка Таня, получила похоронку на сына Вячеслава – того самого  Славчика, душа которого отразилась в такой белозубой улыбке, что на эту улыбку, хочешь не хочешь, а улыбнёшься, и который всем малышам в округе из дерева мастерил машинки, из бумаги планеры, а из металла отливал белочек-зайцев  – она, не издав ни звука, захлопнулась в своей комнате. А мы - бесшумные как фантомы - потерянно передвигались по дому, боясь текущей из-за закрытой двери боли.